Если вы сейчас улыбнулись или закатили глаза — вы только что доказали главный тезис этого выпуска. Песня 1987 года, которую вы, возможно, ни разу не слушали целиком, мгновенно вызвала у вас эмоцию. А ваша бабушка, услышав те же ноты, просто покачала бы головой в такт. Тот же звук — совершенно разная реакция. Разница — в контексте, который у вас есть, а у бабушки нет.
Мем — это не смешная картинка. Это сжатый пакет смысла, самая быстрая и плотная форма коммуникации, которую человечество когда-либо создавало. Одно изображение без единого слова может передать эмоцию, для описания которой не хватит абзаца текста. Но только тому, кто способен этот пакет «распаковать».
Меня зовут Иннокентий Солнцев, это подкаст «До нас дошло». Мы говорим о коммуникациях, о том, как люди передают друг другу идеи и смыслы. И сегодня — про мемы. Не про картинки с котиками, а про сам механизм, благодаря которому одна удачная идея может облететь планету за сутки. Откуда взялось это слово, почему мемы работают как вирусы и как они стали новым языком, на котором говорит полмира.
*джингл*
Слово «мем» придумал человек, который никогда не видел интернета в его нынешнем виде. В 1976 году британский эволюционный биолог Ричард Докинз опубликовал книгу «Эгоистичный ген». Книга была про гены, про то, как живые организмы — это всего лишь машины для копирования молекул (конкретно молекул ДНК). Но в самой последней главе Докинз задал неожиданный вопрос: а что, если гены — не единственные «копировальщики» на планете?
Ген — это единица биологической информации. Он копирует себя из поколения в поколение, мутирует и проходит через естественный отбор. Докинз предположил, что в культуре происходит ровно то же самое. Мелодия, которая застряла в голове. Рецепт, который передают от матери к дочери. Религиозный ритуал. Модный фасон одежды. Всё это — единицы культурной информации, которые копируют себя, перескакивая из одного мозга в другой.
Докинзу нужно было слово для этой единицы. Он взял греческое *mimema* — «подражание» — и обрезал до односложного *meme*, чтобы оно звучало похоже на *gene*. Так родился термин, который сам стал лучшей иллюстрацией собственного определения: слово «мем» скопировалось из научной книги в поп-культуру, мутировало до неузнаваемости и в итоге выиграло эволюционную гонку за наше внимание.
Но Докинз описал не просто красивую метафору. Он сформулировал три свойства, без которых мем не может существовать.

Первое — копирование. Мем должен уметь перепрыгивать из головы в голову. Вы напели мелодию коллеге — всё, она теперь и в его мозгу тоже.
Второе — мутация. При каждом копировании мем чуть-чуть меняется. Детская игра в «испорченный телефон» — это визуализация мутации мема в чистом виде. К десятому игроку от исходной фразы не остаётся ничего.
Третье — отбор. Мемы конкурируют друг с другом за ограниченный ресурс — наше внимание. В голове не может поселиться бесконечное количество мелодий, идей и шуток. Выживают самые цепкие, самые эмоциональные, самые простые для копирования. Остальные забываются.

По сути, Докинз описал эволюцию идей. Ту же самую безжалостную машину, которая создала глаз, крыло и мозг — только работающую не с ДНК, а с информацией. Он не мог знать, что через тридцать лет появится среда, в которой эта эволюция ускорится в миллионы раз.
*рикролл*
Человек всегда искал способы передавать мысли быстрее. Сначала были жесты и звуки. Потом — слова. Потом — письменность. Каждый новый инструмент сжимал смысл плотнее и позволял передавать его дальше.
Но у текста есть фундаментальный недостаток. Он плохо передаёт эмоции. Напишите другу «Ладно» — и он не поймёт, вы согласились, обиделись или вам просто всё равно. В живом разговоре мы считываем интонацию, мимику, позу. В тексте всё это пропадает. Отсюда — бесконечные ссоры в чатах, недопонимания в рабочей переписке и пассивная агрессия, которую мы нередко додумываем сами.
Эмодзи стали первой попыткой вернуть эмоции в текст. Но они грубые: у вас есть «грустное лицо», «весёлое лицо», «сердечко». Это словарь из двадцати слов. Попробуйте передать эмодзи ощущение «я понимаю, что всё рушится, но мне уже всё равно, и в этом есть своеобразный кайф».

А теперь вспомните мем «This is fine» — собака, которая сидит в горящей комнате с чашкой кофе и говорит «Всё нормально». Одна картинка. Ноль слов. И вы мгновенно почувствовали именно это: спокойное отчаяние на фоне хаоса. Ни одно слово в русском или английском языке не описывает это ощущение так точно, как собака в огне.
Или возьмите мем, где парень оглядывается на другую девушку, пока его подруга смотрит с возмущением. Три фигуры, ноль текста — и вы можете описать любую ситуацию, где кто-то бросает надёжное ради нового и блестящего. Политику, бизнес, отношения, выбор сериала на вечер. Один шаблон — бесконечное количество значений.
Мемы заполнили нишу, которую текст не мог закрыть. Они стали чем-то вроде иероглифов XXI века. С одной важной разницей: значение иероглифа фиксировано веками, а значение мема может измениться за неделю. Мем с оглядывающимся парнем сегодня — это шутка про повседневный выбор. А завтра кто-то впишет в него политический контекст, и он станет высказыванием. Мем — это живой иероглиф. Он мутирует прямо у вас на глазах.
И вот тут мы подходим к самому интересному. Если мем — это язык, то у него, как у любого языка, есть свои диалекты. И эти диалекты создают границы.
*рикролл*
У любого языка есть побочный эффект: он объединяет тех, кто на нём говорит, и отсекает всех остальных. С мемами происходит то же самое, только быстрее и жёстче.
Если вы понимаете мем — вы свой. Если нет — вы чужой. Причём это считывается мгновенно, без допросов и анкет. Кто-то скидывает в чат картинку, где две женщины кричат на кота, и по реакции сразу видно: этот человек варится в том же культурном бульоне или нет.
В лингвистике есть древнее понятие — шибболет. Это слово-пароль, по произношению которого определяли, свой ты или чужой. В Библии описан эпизод, где воины на переправе просили каждого произнести слово «шибболет». Люди из другого племени не могли выговорить звук «ш» и говорили «сибболет». Их убивали на месте.
Мемы — это цифровые шибболеты. Только вместо произношения — понимание контекста.
Это, кстати, не изобретение интернета. В Советском Союзе ту же функцию выполняли анекдоты. Если вы понимали анекдот про Штирлица или про Чапаева, значит, вы выросли в этой культуре, смотрели эти фильмы, разделяли этот опыт. Анекдот был паролем. Он говорил о вас больше, чем паспорт.
Интернет просто ускорил этот процесс и раздробил его. Если раньше «диалекты» юмора делились по странам и поколениям, то теперь они дробятся по платформам, субкультурам и даже отдельным чатам. Мемы Reddit непонятны во вконтакте. Мемы программистов не смешны дизайнерам. У геймеров свой язык, у фанатов аниме — свой, у мам в чате детского сада — свой. Вы можете жить в одном городе с человеком, говорить с ним на одном языке, но обитать в совершенно разных мемных вселенных. И когда эти вселенные сталкиваются, случается конфликт.
Известный пример — история лягушонка Пепе. В 2005 году американский художник Мэтт Фьюри нарисовал безобидного зелёного лягушонка для своего инди-комикса «Boy's Club». Пепе был просто милым раздолбаем. Его коронная фраза — «Х ».
Персонаж утёк в интернет и стал универсальным шаблоном для выражения эмоций. Грустный Пепе, довольный Пепе, удивлённый Пепе, злой Пепе. По сути — набор эмодзи с лягушачьим лицом. К началу 2010-х Пепе был везде: на форумах, в чатах, в стикерпаках. Абсолютно нейтральный, абсолютно безобидный персонаж.
И если вы сейчас находитесь в русскоязычном интернете, для вас Пепе, скорее всего, таким и остался. Лягушонок. Стикер. Реакция на смешное сообщение в чате. Вы отправляете его друзьям, не задумываясь. И правильно делаете.

Однако в англоязычном интернете с Пепе произошла катастрофа.
В середине 2010-х ультраправые сообщества на форумах вроде 4chan начали массово использовать Пепе в своей символике. Они не придумали его. Они его присвоили. Начали рисовать Пепе в нацистской форме, с усами Гитлера, на фоне свастик. Это был сознательный ход: берёшь невинный, узнаваемый образ и нагружаешь его новым смыслом. Так безобидный лягушонок превратился в символ, которым неонацисты отличают «своих»..
Дошло до того, что в США Пепе официально внесен в базы символов ненависти, а политики его регулярно упоминают как символ расизма. Лягушонок из инди-комикса стал темой национальных новостей.
Автор, Мэтт Фьюри, был в ужасе. Он пытался «отбить» своего персонажа. Подавал в суд на тех, кто использовал Пепе в ненавистническом контексте. В 2017 году он даже символически «убил» Пепе в комиксе — нарисовал похороны лягушонка. Но мем уже не принадлежал автору. Он принадлежал среде.

А теперь представьте ситуацию. Вы — русскоязычный человек, переехали в США или работаете в международной команде. Вы кидаете в рабочий чат стикер с Пепе, потому что для вас это просто весёлый лягушонок. Вы делали так тысячу раз. А коллега-американец видит символ ненависти. Для него вы только что расписались в том, что вы расист. Или как минимум — что вы «из тех».
Ни вы не сделали ничего плохого, ни коллега не параноик. Просто один и тот же мем, оказавшись в разных средах, эволюционировал в два разных вида. В биологии это называется дивергенцией. Классический пример из школьной программы — вьюрки Дарвина. Когда-то давно стайка одинаковых птиц с южноамериканского побережья была занесена ветром на Галапагосские острова. Архипелаг — это десятки островов, разделённых океаном. Птицы расселились по разным островам и оказались в изоляции друг от друга. На одном острове основной пищей были семена, на другом — насекомые, на третьем — кактусы. За тысячи лет каждая популяция приспособилась к своей еде: у одних клюв стал толстым и мощным, чтобы колоть орехи, у других — тонким и длинным, чтобы доставать личинок из коры. Один предок — тринадцать разных видов. Внешне похожи, но по сути — совершенно разные птицы.
С Пепе произошло ровно то же самое. Один лягушонок попал в две изолированные среды — русскоязычный и англоязычный интернет. Через несколько лет в рунете он остался безобидным стикером, а в англоязычном пространстве превратился в символ ненависти. Внешне идентичны. По сути — два совершенно разных мема.
*рикролл*
История с Пепе случилась стихийно. Никто не планировал превращать лягушонка в политический символ. Но она подсветила пугающую вещь: мемы можно перекодировать. А если можно случайно — значит, можно и намеренно.
Вообще, использовать простые образы для управления массами — идея не новая. Плакат «Родина-мать зовёт!» — это мем. Одна картинка, мгновенная эмоция, понятный посыл. Он копировался, висел на каждой стене, его пародировали и переделывали. Он работал ровно по тем же принципам, которые Докинз опишет сорок лет спустя: копирование, мутация, отбор. Просто вместо интернета был печатный станок.
Но у плаката, созданного художником Ираклием Тоидзе, была очевидная особенность: вы всегда понимали, кто за ним стоит. Плакат висит на стене официального учреждения, он напечатан государственной типографией, у него есть заказчик. Вы видите, что вас агитируют. Вы можете согласиться или нет, но источник очевиден.
С мемами всё иначе. Мем приходит к вам от друга. Или всплывает в ленте между фотографией чьего-то ужина и видео с котом. У него нет подписи «выпущено по заказу информбюро, тираж 1 миллион штук». Он не выглядит как манипуляция. Он выглядит как шутка.
И именно поэтому мем проникает туда, куда не пробьётся ни статья, ни новостной сюжет. Он обходит критическое мышление. Вы смеётесь раньше, чем успеваете подумать. Эмоция приходит до анализа. А когда вы уже засмеялись, идея внутри мема оседает в голове как данность.
Вспомните мемы про Internet Explorer. Годами люди делали картинки о том, какой он медленный и бесполезный. Ирония в том, что когда-то Internet Explorer был революцией. В конце 90-х он выиграл «войну браузеров», уничтожив Netscape. Он первым принёс интернет в каждый дом, потому что был бесплатным и встроенным в Windows. Миллионы людей впервые увидели интернет именно через его окно.
Но потом Microsoft расслабился, у ослика появились чуть более шустрые альтернативы — и интернет этого не простил. Есть старый анекдот: «Я построил сто мостов, но никто не зовёт меня строителем мостов. А вот стоило один раз...» — ну, вы знаете. С Internet Explorer случилось именно это: годы заслуг были стёрты лавиной мемов про тормоза. Ни один технический обзор не нанёс браузеру столько репутационного ущерба, сколько тысячи смешных картинок. Microsoft мог сколько угодно улучшать продукт — но образ «браузера, который нужен только чтобы скачать Хром» был уже намертво впечатан мемами в массовое сознание. Даже когда Microsoft убил этот бренд и выпустил на замену новый браузер Edge на основе того же движка, что и Хром, тень мемов про Internet Explorer ещё долго преследовала его, да и преследует до сих пор.
*короткий рикролл, возможно одна фраза never gonna give*
Самый громкий скандал разразился в 2018 году, когда выяснилось, чем занималась британская компания Cambridge Analytica. Она получила доступ к данным десятков миллионов пользователей соцсетей и использовала их, чтобы создавать точечный политический контент. Не длинные статьи. Не аналитические доклады. Мемы. Короткие, эмоциональные картинки, подобранные под психологический профиль конкретного человека. Одному показывали мем, давящий на страх перед иммиграцией. Другому — мем про развал экономики. Третьему — мем про утрату традиционных ценностей. Каждый получал в голову свой «снаряд», заточенный под его личные болевые точки. Cambridge Analytica работала и на выборах в США, и на референдуме по Brexit в Великобритании. Историю назвали крупнейшим скандалом в истории соцсетей, о ней сняли документальный фильм, а социальную сеть оштрафовали на 5 миллиардов долларов (не ундециллионов, конечно, но сумма все равно колоссальная).

Впрочем, у нас тоже не лаптем щи хлебали. Петербургское «Агентство интернет-исследований» посменно штамповало мемы для тех же самых американских соцсетей на тех же самых выборах — причём одновременно для обеих сторон. Одна и та же организация делала картинки и в поддержку либералов, и в поддержку консерваторов. Цель была не в том, чтобы помочь кому-то победить. Цель была в том, чтобы раскалить дискуссию, углубить раскол, довести обе стороны до состояния, в котором они перестают слышать друг друга.
Мем идеально подходит для этой задачи, потому что он эксплуатирует фундаментальную уязвимость нашего мозга. Когда вы читаете обычную статью, мозг включает аналитический режим. Вы оцениваете аргументы, ищете источники, сопоставляете с тем, что знаете. Это медленный, энергозатратный процесс.
Но когда вы видите картинку — особенно если она вызывает сильную эмоцию: возмущение, гнев, презрение — мозг реагирует мгновенно. Эмоциональный ответ приходит за миллисекунды, а критическое мышление включается через секунды. И за эту паузу мем уже сделал свою работу. Вы уже почувствовали отвращение к «тем людям». Вы уже мысленно согласились с посылом. И даже если через минуту вы подумаете «стоп, а это вообще правда?» — осадок останется.
Нейробиологи называют это эмоциональным предшествованием: эмоция формирует суждение раньше, чем логика успевает вмешаться. А мем — это идеальный инструмент для запуска этого механизма. Он короткий, поэтому вы не успеваете «включить фильтр». Он визуальный, поэтому обрабатывается быстрее текста. И он часто содержит что-то возмутительное — а возмущение, как выяснили исследователи, распространяется в соцсетях быстрее любой другой эмоции.
Исследование MIT 2018 года, опубликованное в журнале Science, показало: ложные новости распространяются в соцсетях в шесть раз быстрее, чем правдивые. И главный двигатель этого — не боты, а живые люди, которые делятся контентом, вызвавшим у них сильную эмоциональную реакцию. Мем — это ложная новость, сжатая до одной картинки. Идеальный снаряд.
Теории заговора тоже распространяются мемами. Сложную ложь тяжело продать текстом: человек начнёт задавать вопросы, проверять источники. Но если ту же идею упаковать в мем — короткий, эмоциональный, не требующий доказательств — она проскочит. Мем не аргументирует. Мем утверждает. И этого часто достаточно.
Докинз сравнивал мемы с вирусами. Он имел в виду механизм распространения. Но метафора оказалась точнее, чем он думал. Потому что вирусы не только распространяются — они ещё и убивают. И мем, попавший в нужную среду в нужный момент, способен разрушить репутацию, расколоть общество и развязать конфликт — одной картинкой, без единого слова.
*рикролл* (не короткий!)
До сих пор мы говорили о мемах как об одиночных единицах. Одна картинка, одна мелодия, одна фраза. Но в природе гены не работают поодиночке. Они собираются в геномы — сложные комплексы, где каждый ген усиливает остальные. С мемами происходит то же самое.
Докинз назвал это мемплексом — комплексом мемов, которые выживают не по отдельности, а пачкой.
Самые древние и живучие мемплексы на планете — это религии. Подумайте, из чего они состоят. Идея высшей силы. Идея посмертного воздаяния. Набор ритуалов, которые нужно выполнять регулярно. Священные тексты, обладающие непререкаемым авторитетом. Правила поведения, за нарушение которых следует наказание. И главное — идея «передай всё это своим детям».
Каждая из этих идей по отдельности могла бы не выжить. Но вместе они образуют самоподдерживающуюся систему. Идея посмертного воздаяния подкрепляет идею высшей силы. Правила поведения подкрепляют необходимость ритуалов. А идея «передай детям» обеспечивает копирование всего комплекса в следующее поколение. Они держатся друг за друга, как альпинисты в связке.
Но мемплексы — это не только про религию. Любая идеология — мемплекс. Любая субкультура — мемплекс. Научная парадигма — тоже мемплекс: набор теорий, методов и авторитетов, которые взаимно друг друга подтверждают.
В интернете мемплексы возникают вокруг платформ и сообществ. У каждой площадки — свой набор мемов, свои правила поведения, свои герои и злодеи, свой жаргон. Это не просто «разные шутки». Это целые культурные экосистемы.
Попробуйте перенести мем с одной площадки на другую — и вы почувствуете сопротивление. Не потому что мем плохой. А потому что он вырван из своего мемплекса, из экосистемы, которая придавала ему смысл. Как тропическое растение, пересаженное в тундру: вроде то же самое, но не растёт.
И вот что интересно: мемплексы конкурируют друг с другом точно так же, как одиночные мемы. За ваше внимание борется не отдельная шутка — за него борются целые мировоззрения. И побеждают те, которые лучше приспособлены к среде обитания. Которые проще копировать, которые вызывают более сильную эмоцию, которые крепче держат «своих» и жёстче отсекают «чужих».
*рикролл*
Мы всё время сравниваем мемы с генами. Так давайте доведём эту аналогию до конца.
Конкретная картинка с конкретной подписью — это не мем. Это организм. Носитель. А мем — это ген внутри него: шаблон, паттерн, идея. И как гену безразлична судьба отдельного организма, так и мему безразлична судьба конкретной картинки. Организмы смертны. Гены — нет.
Вот типичный жизненный цикл. Кто-то в маленьком сообществе создаёт шутку. Она смешная, свежая, непонятная посторонним — и именно поэтому ценная. Люди начинают её копировать и видоизменять. Мем набирает силу.
Потом он «протекает» наружу. Его подхватывают более крупные площадки. И вот он уже в инстаграме, на Пикабу, в телеграм-каналах с миллионной аудиторией. Его постят все. Его узнаёт ваша мама. Для сообщества, которое его породило, использовать этот мем теперь — всё равно что носить прошлогоднюю коллекцию. Даже хуже — позапрошлогоднюю. Как поставить рингтон из Бригады на телефон.
Конкретная картинка после этого, скорее всего, приестся и забудется. Но ген внутри неё продолжит жить. И путей у него несколько.
Первый — врастание в язык. «I'll be back». «Хьюстон, у нас проблема». «Наши люди в булочную на такси не ездят!», “Штирлиц, а вас я попрошу остаться”. Фильмы, породившие эти фразы, смотрели далеко не все. Но фразы используют все. Оригинальный «организм» — конкретная сцена в конкретном фильме — давно отошёл на второй план. А мем — интонация, ситуация, в которой это уместно сказать — живёт самостоятельной жизнью. Эти мемы стали идиомами, такими же естественными, как «ахиллесова пята» или «троянский конь». Кстати, «ахиллесова пята» — тоже мем. Ему просто три тысячи лет. Поэму, откуда он родом, сегодня мало кто читал, а мем — живее всех живых.
Это удивительно похоже на судьбу слов. Большинство слов, которые люди придумывают, исчезает бесследно. Но некоторые — «окей», «кайф», «спам» — цепляются так крепко, что входят в словарь и живут столетиями. С мемами то же самое: тысячи исчезают, единицы становятся частью культурного ДНК.
А некоторые мемы отказываются умирать. И это второй путь для мемов - мутация.
Рикролл — тому идеальный пример. Сама шутка элементарна: вы кликаете на ссылку, ожидая одно, а попадаете на клип Рика Эстли. Этому приёму почти двадцать лет. По всем законам он должен был умереть в 2009 году. Но он до сих пор жив. Почему?
Потому что рикролл непрерывно мутирует. Люди находят всё более изощрённые способы заманить вас в ловушку. QR-коды, которые ведут на клип. Азбука Морзе, в которой зашифрована ссылка. Программисты прячут её в исходном коде. Музыканты вплетают мелодию в середину другой песни. Мем выживает не потому, что шутка смешная — она давно перестала быть смешной. Он выживает потому, что каждое новое поколение находит новый способ его доставить. Старые носители забываются, новые появляются. Мем бессмертен.
И есть ещё третий путь к бессмертию: рекомбинация. Мёртвые мемы иногда возвращаются — но уже в качестве пародии на самих себя: как ироничная цитата, как ретро-стиль, как строительный блок для нового мема.. Использовать мем 2006 года в 2026-м — это либо позор, либо сознательный стилистический приём. Мем умер, но его призрак бродит по интернету, и те, кто его использует, подмигивают друг другу: «ПРЕВЕД! Мы оба знаем, что это древность, и именно в этом шутка». Старый мем встроился в новый организм.

По сути, мемы никогда не исчезают бесследно. Они оседают слоями, как культурные пласты при раскопках. И по этим слоям можно точно определить эпоху: покажите человеку мем, и он скажет вам, в каком году он активно пользовался интернетом.
*джингл*
Сотни тысяч лет единственным каналом был голос. Мем мог заразить десяток людей за вечер у костра. Письменность позволила хранить мемы вне головы, но копирование оставалось мучительно медленным: монах переписывает книгу месяцами. Печатный станок ускорил тиражирование до тысяч копий — и породил Реформацию, научную революцию, эпоху памфлетов. Телеграф отвязал скорость передачи от скорости лошади. Радио и телевидение впервые доставили мем в миллионы голов одновременно — но доступ к эфиру имели единицы.
Интернет сломал эту вертикаль. Впервые любой человек мог создать мем и отправить его всему миру бесплатно. Копирование стало мгновенным. Мутация — лёгкой: фотошоп, генераторы мемов, приложения на телефоне. А алгоритмы соцсетей, заточенные на вовлечение, стали машиной искусственного отбора, усиливающей самые эмоциональные и провокационные мутации.
В 1976 году Ричард Докинз придумал слово для того, что человечество делало всегда: копировало идеи из головы в голову. Он не мог представить, что спустя поколение появится среда, в которой этот процесс ускорится в миллионы раз. И уж точно не мог предположить, что его собственный научный термин мутирует до неузнаваемости и станет означать смешную картинку с котом. Но именно это и произошло. И это, пожалуй, лучшее доказательство его теории.
Мы думаем о мемах как о ерунде. О развлечении. О чём-то несерьёзном, что мы листаем в телефоне по дороге на работу. Но за этой ерундой стоит один из самых мощных механизмов коммуникации в истории. Механизм, который сжимает сложные эмоции до одной картинки. Который создаёт языки и диалекты быстрее, чем любая академия. Который строит сообщества и разрушает репутации. Который проникает туда, куда не пробьётся ни один аргумент.
Каждый раз, когда вы пересылаете картинку другу, вы участвуете в процессе, который Дарвин описал для вьюрков, а Докинз — для идей. Вы копируете. Вы мутируете — добавляя свою подпись, свой контекст, свой поворот. Вы участвуете в отборе — решая, какой мем достоин репоста, а какой умрёт в вашей ленте непрочитанным.
Вы не просто пользователь интернета. Вы — среда обитания. Остров в архипелаге. И мемы, которые живут в вашей голове, эволюционируют вместе с вами.
Это был подкаст «До нас дошло». Спасибо, что уделили нам своё внимание — самый дефицитный ресурс, за который мемы сражаются каждый день.
С вами были Иннокентий Солнцев и звукорежиссёр Алексей Попов.
*рикролл (возможно, зацикленный “never gonna give, never gonna give…” или “never gonna say goodbye”)*